Философия — праксис и созерцание. Часть 2

Продолжение статьи из предыдущего номера…

Метод

«Что самое трудное? – Познать самого себя…
Что самое легкое? – Жить по привычке».
Пифагор

Чтобы пошить сапоги, нужно обладать знанием и умением сапожного искусства, а чтобы открыть, кто мы есть, нужна философия – знание и умение облагораживания и очеловечивания человека. Поэтому философия включает в себя как теорию, так и определенные духовные практики, способствующие пробуждению души.

Краткие правила касаются практики нравственности и духовных упражнений, а точные определения – теории. Философия поднимает разные философские вопросы и предлагает конкретные ответы и решения проблем, но этого мало. Ведь для того чтобы ответы и решения стали нашими, чтобы преобразовать себя, требуется именно наша мысль, способная фиксировать и прояснить себе и правила, и определения, и наши усилия по изменению себя.

«В отношении философии, нацеленной на наше
очищение и совершенствование, должны существовать
краткие правила, точные определения, чтобы мы по
порядку и верным путем достигли предела благоденствия.
Эти общие наставления охватывают всю практическую и
теоретическую философию… и показывают, как стать
доблестным и истинным, очиститься и
уподобиться божеству…».
Гиерокл

Как практиковать, не зная, что практиковать? Как достичь цели, не прилагая усилия и не зная, куда идти? Для того, чтобы выстроить себя, открыть в себе добро и истину, нужны правила, определения и личное усилие. Добро и истина не прорастают сами по себе в человеческой душе: их нужно вырастить, о них нужно заботиться, и они станут деревом познания добра и зла, деревом вечной жизни в нами воссозданном Эдеме.

Для пифагорейцев руководством в жизни были «золотые стихи» – свод изречений, оформленный в период с III века до н.э по III век н.э., по всей вероятности, в эллинистическую эпоху. Для этого периода времени характерно распространение сборников афоризмов, излагающих суть учений различных философских школ. Позже, в V веке н.э. Гиерокл пишет комментарии на «золотые стихи». Существует предположение, что написание собственных комментариев к стихам–максимам было частью духовной практики пифагорейцев.

«Золотые стихи» служили для пифагорейцев грамматикой жизни.

Жизнь подобна тексту, в котором переплетаются разные жанры и стили: поэзия и проза, трагическое и комическое, где мы – и авторы и герои. Нужно хотя бы некоторое знание грамматики жизни, чтобы превратить ее, если не в произведение высокого искусства, например, в оду богам или апологию нравственности, то хотя бы в осмысленный и связный текст, а не набор часто повторяющихся фраз.

Правила и определения не являются теоретическим, интеллектуальным знанием того, что нельзя делать и того, чему было бы хорошо следовать. Они – это часть аскезы, или, иными словами, духовной дисциплины, которая должна создать для души русла роста и установить границы человеческой жизни, привнести в нее больше свободы, обладающей, в отличие от анархии, формой и предназначением.

Нормы и правила существуют не для того, чтобы ограничить человека и сделать его рабом. Напротив, они – ступеньки лестницы, ведущей к подлинной свободе, не позволяющей человеку растекаться, размениваться по мелочам. Мнимая свобода – свобода страстей и неведения – слепа и дурна, она порабощает, сковывает душу, вращает душу в круге необходимости, и удаляет от Бога.

Максима «Делай великое, не обещая великого», призывает нас к щедрости и скромности: многое обещают женихи и политики, но редко исполняют свои обещания. Великодушие – это богатство, а его отсутствие – это убогость и нищета.

Максима «Молчи, или говори то, что получше молчания» требует бдительности по отношению к своим словам. Ведь болтливость не украшает душу, и как правило, мы больше сожалеем о том, что сказали, чем о том, о чем умолчали.

Определения дают то, на что можно ориентироваться, к чему привязать свою мысль, с чем сверяться. Когда мы утверждаем, что душа бессмертна и принимаем это в качестве аксиомы, то возникает вопрос: «А что такое душа? Она кем-то создана или существует вечно? Почему бессмертное смешалось с переходящим?» Аксиомы мировоззренческого характера, хотя и недоказуемы, определяют геометрию и динамику духовного пространства, делают его плоским или многомерным. Постулируя бессмертность души, мы можем и должны оценивать себя, проверять куда движемся: в сторону смерти или бессмертия.

Если считаем, что душа бессмертна, то должны захотеть узнать это бессмертное внутри нас, искать и найти собственное бессмертие.

Если мыслим и считаем себя философами, тогда философия для нас будет не интеллектуальной теорией, а повседневной практикой нравственности, очищением и исправлением себя, исследованием и созерцанием жизни, правильной мыслью и осознанием того, что мы часть человеческого мира и Вселенной. Скорее всего, мы не усердствующие философы, мы больше акусматики (слушатели) чем математики (ученики), но, тем не менее, мы упорно продолжаем наш скромный труд по изменению себя, понимая, что философия – это работа на всю жизнь, перманентное преобразование человека.

Все подобные предписания что-либо делать или
не делать имеют целью согласование действий с
волей божества, и это первый принцип, и вся
жизнь пифагорейцев состоит в следовании богу,
и это принцип их философии: смешно поступают люди,
ищущие источник блага где-то в другом месте,
а не у богов.
Ямвлих, 137

Выбор образа жизни

Мы распяты между чувственным и идеальным, желаниями Венеры Небесной и Венеры Земной, движемся в горизонтальной или вертикальной плоскостях, откликаясь на зов воды или зов огня, где огонь олицетворяет категорический императив Канта, добродетель как знание у Платона, а вода – гипотетический императив, добродетель как обычай, легко убегающую из души человека.

Какова природа огня? Он вертикален, всегда излучает свет и тепло. Человек-огонь обладает здравым смыслом и благоразумием. Его мудрость закалена жизненным опытом и освящена интуитивным разумом. Он осознает свое несовершенство, и вместе с тем, он уверен в себе, стремится к познанию дел человеческих и божественных, различению реального и нереального, добра и зла. Мудрость – это не только знание истины, но и следование ей, знание которое на уровне действии превращается в человеческое тепло, согревающее души других. Человек–огонь привносит свет туда, где царит мрак заблуждения, добро и любовь – туда, где есть раздор. Он самоотверженно зажигает другие огни, ничего не теряя. Наоборот, этот внутренний порыв делает его сильнее. Его свобода вертикальна, устремлена к небу, но опирается на землю. Он выпрямляется во всех обстоятельствах, сохраняет бдительность и автономию духа.

Его антипод – человек-вода не имеет собственного цвета и формы, он принимает окрас и очертания той среды, в которой находится. Он, подобно зеркалу, отражает свое окружение, мыслит как все, легко поддаваясь модным веяниям и мнениям. Он не думает, не анализирует, не проникает в суть вещей, повторяет то, что слышал и ему кажется, что во всем разбирается и все знает. Обстоятельства и окружение то охлаждают, то разогревают его чувства, страх сковывает, а гнев выводит из себя. Человек- вода растекается, уплощается и, в конечном итоге, растворяется и исчезает в отражениях себя в мире и в отражениях мира в себе.

Большинство людей имеет смешанную природу: в них присутствуют и огонь, и вода, постоянно сражающиеся между собой, и в этой битве верх берет то одно, то другое начало. Их душа нетрезва, то засыпает, то пробуждается ото сна, но большую часть времени она проводит в дремучем состоянии. Ей иногда снятся сны, навеянные ее огненной частью, она грезит о небе, желает гореть и согревать, но влажный пар окутывает и затмевает ее чувства и разум.

Душу нужно сделать сухою, освободить от влаги, чтобы в ней мог разгореться ясный свет разума.

Ямвлих в сохранившемся фрагменте трактата «о душе» говорит, что одни души нисходят в мир насильно в качестве наказания, другие для исправления, а некоторые «для спасения, очищения и совершенствования этого мира». Подобную мысль встречаем и у гностиков, которые делили людей на три класса: пневматиков, в которых доминирует духовное начало, соматиков с господствующим материальным началом, и психиков, у которых дух смешан с материей. Пифагор в свою очередь уподобляет жизнь всегреческим играм: одни люди приходят туда, чтобы выгодно продать или купить, другие соревнуются ради почестей и славы, а философы – для того, чтобы созерцать священные торжества. Все эти философы подчеркивают непростое экзистенциальное положение человека: он может оставаться рабом материи, но в его силах завоевать собственную свободу. Ему приходится выбирать огонь или воду, вечное или переходящее, и задаться вопросом: Ради чего же он пришел в эту жизнь? Чтобы соревноваться, покупать и продавать, или чтобы созерцать священное торжество жизни? Чтобы иметь или быть?